Новая газета
VK Twitter Рязанский выпуск
№18 от 8 мая 2014 г. Политический рынок | Экономика | Общество | Культурный слой | Спорт | Блогосфера | Архив номеров
Свежие новости



Народный бард спешит в Рязань
Автор песен к культовым фильмам и один из творцов русской авторской песни – о корейском акценте, преувеличенном диссидентстве и слабых стихах


 
18 мая в рязанском «Старом парке» выступит Юлий КИМ. Про таких, как он, принято говорить «живой классик». Даже те, кто не знает Кима-барда, помнят наизусть его тексты песен к фильмам «12 стульев», «Обыкновенное чудо», «Про Красную шапочку», «Формула любви», «Человек с бульвара Капуцинов» и десяткам других. А песни «Ходят кони» (к/ф «Бумбараш»), «Губы окаянные» (к/ф «Пять вечеров»), «Суровые годы уходят» (к/ф «Собачье сердце») многие считают народными. Последняя громкая работа Юлия Кима – русский текст мюзикла «Собор парижской богоматери». На его рязанском концерте можно будет познакомиться с творчеством Кима-барда, одного из творцов отечественной авторской песни. А пока – фрагменты его биографии, рассказанной им самим.

Про нацию и культуру
 
– И по воспитанию, и по образованию, и по всему, что только можно еще придумать, я совершенно русский человек. По той причине, что отца моего, корейца, арестовали, когда мне не было еще и года. Воспитанием моим занималась моя русская мама, правда, после расстрела отца в 1938 году она пережила лагерь и ссылку, но все это время я рос в русской части своей семьи, а от корейской был оторван. Познакомился с ней много позже, когда началось время реабилитаций, и я встретился с родственниками своего отца. Но большой и длительной связи из этого не получилось, поэтому корейского в моем творчестве нет ничего. С другим знаменитым «русским корейцем», Виктором Цоем, я тоже не был знаком, и сейчас, можно сказать, почти незнаком, за исключением потрясающей песни «Мы ждем перемен», которая прозвучала в фильме «АССА».
 
Про работу после института
 
– Мне нравилось учительствовать, и у меня это неплохо получалось. В учительстве есть свои увлечения. Например,  вытащить троечника в отличники.  Или еще задача: заставить инертную массу 10-го «А» стать более активной, разговаривающей, мыслящей…  Дело в том, что я призывал своих учеников шевелить мозгами, думать, живо, обсуждать «Войну и мир», учиться трепаться. И не в духе казенной интерпретации, а в духе живого человеческого восприятия. Без малого восемь лет преподавания не прошли даром – ни для меня, ни для учеников. Сейчас им уже под 60, а то и за, всё равно, встречая меня, непременно благодарят за науку. 
 
Дело в том, что физико-математическая школа, интернат №18 при МГУ – это была такая милая закрытая республика, вполне демократичная. Ее возглавляла замечательная дама – Раиса Аркадьевна Острая. И под ее крылом мы много чего могли себе позволить. В то время был учебник по обществоведению, по которому можно было вести этот предмет. И мы в этих классах с гениями физико-математического профиля охотно разбирали этот учебник по всем костям. Дело доходило до очень смешных вещей. Я помню, например, было практическое задание, после главы диамат: пусть кто-нибудь из вас изложит позицию субъективного идеалиста, которые, как известно, утверждали, что всё, что человека окружает, суть комплекса его ощущений. Разоблачите его.
 
Я вызывал к доске желающих. Желающих было полкласса, но я выбирал кого-нибудь из них одного, дальше весь класс на него накидывался, и он категорически отбивался от всех, даже когда они прибегали к таким спекулятивным вопросам: а вон стоит Юлий Черсанович. Он тоже, что ли, комплекс твоих ощущений? Тот зажмуривался и говорил – да. И много других комических ситуаций возникало в связи с этим. Так что я с удовольствием этим занимался. И ни разу никто не настучал по поводу нашей дерзости.
 
Один только раз все-таки Раиса Аркадьевна призвала меня в кабинет и спросила: «Правда ли, что вы субъективным идеалистам выставляете пятерки?» Я не думаю, что это кто-то специально стукнул, а просто ради смеха рассказал. А она решила поинтересоваться. Я только разинул рот, но в это время за моей спиной раздалось старческое хихиканье. Я обернулся – сидит Колмогоров собственной персоной и таким образом реагирует на пятерки субъективным идеалистам. И она меня отпустила с миром. Больше этого вопроса не было.
 
Про собственное диссидентство
 
– Кроме нас с Галичем открыто критиковали советскую власть многие диссиденты. В отличие от нас с Галичем, они получали реальные сроки. Мое участие в диссидентском движении не стоит преувеличивать. Солженицын, Войнович, Максимов могли совмещать свое писательство с диссидентством, потому что отвечали только за себя. Я же, работая в театре и кино,  нёс ответственность за весь коллектив.

Про Юлия Михайлова
 
– До 1969 года я публиковался под собственной фамилией, а в 1969-м, поскольку поучаствовал в правозащитном движении, мне пришлось вооружиться псевдонимом – имя Юлий Ким оказалось негласно запрещено. Оно равнялось определению «махровый антисоветчик», потому что я подписал целую серию писем и иных документов, протестующих против нашей внутренней и внешней политики того времени. Поэтому я числился в людях крамольных, а как литератор воспользовался псевдонимом и уже под его защитой продолжал работать в кино и в театре. Понятно, что это был «секрет Полишинеля», но театральному и киношному начальству было удобнее работать с псевдонимом, а не с моей антисоветской фамилией. В 1985 году, после статьи обо мне Булата Шалвовича Окуджавы, я вернулся к своей натуральной фамилии.
 
Псевдоним – это был чисто формальный шаг, чтобы отмазаться от возможных вопросов партийного начальства. Как правило, все мои ровесники в публике и в литературе прекрасно знали, что Ким и Михайлов – одно и то же. Когда пришло новое поколение, то там некоторая путаница произошла, и время от времени я слышу на своих выступлениях недоуменные восклицания: «Неужели Михайлов и Ким – это одно и то же? Впрочем, мы давно это подозревали!»
 
Про различие текстов песен и стихов
 
 – Когда-то давно мы спорили: является ли песенная поэзия отдельным видом поэзии. Булат считал, что бардовская песня – это напеваемые вслух стихи. Я не соглашался, и меня поддерживал такой мощный союзник, как Новелла Матвеева. Она тоже считает, что существует стихотворный текст и существует песенный текст. Скорее всего, так размышлял и Бродский, который не любил, когда его стихи распевали волонтеры вроде Мирзояна и Клячкина – не знаю, слышал ли он мирзояновский вариант, но Клячкина он слышал. Слово «поэзия» – очень емкое слово, «Мертвые души» тоже названы поэмой и, думаю, не зря. Поэтому в понятие поэзии песенное творчество, безусловно, включается. Но безусловно и то, что песенные и стихотворные тексты между собой разнятся. Очень часто песенный текст в напечатанном виде не смотрится как стихи или смотрится как очень слабые стихи. Между тем музыкальная интонация, мелодия, манера исполнения часто делают слова песни абсолютно единственными и необходимыми, хотя на бумаге они такими не кажутся. Песенное творчество входит в понятие поэзии, но она и стихотворная поэзия – это все-таки разные жанры.
 
Про разнообразие собственного творчества
 
– Конечно, в первую очередь, я сочиняю песенные тексты. Это было самым главным моим занятием всю жизнь. А вот на втором месте стоит драматургия, хотя по сравнению со всем остальным я занялся ею существенно позже – первую свою пьесу я написал, когда мне было уже 30 лет. Но с тех пор я это дело не бросаю и время от времени им занимаюсь. Если говорить об особенностях моей драматургии, то очень люблю пользоваться чужими сюжетами. Сказать, что продолжал какой-то известный сюжет, как это проделал Горин с «Ромео и Джульеттой», я не могу, но пытался подходить по-своему – сколько угодно. У меня есть пьеса о Фаусте, есть свой вариант сюжета комедии Шекспира «Как вам это понравится» и т.д., и т.д. Кроме того, люблю сочинять либретто. Еще я пытаюсь писать прозу. Больше, пожалуй, ничего «тайного» нет. Жанры исчерпаны, теперь наличествует всё: стихотворные тексты, песенные, драматургия и проза. Давид Самойлов говорил, что литератор должен уметь всё. Я следую его указаниям.
 
 
Лучше хором
 
Песня Остапа Бендера
 
Нет, я не плачу и не рыдаю,
На все вопросы я открыто отвечаю,
Что наша жизнь – игра, и кто ж тому виной,
Что я увлёкся этою игрой.

И перед кем же мне извиняться,
Мне уступают, я не в силах отказаться,
И разве мой талант, и мой душевный жар
Не заслужили скромный гонорар?

Пусть бесится ветер жестокий
В тумане житейских морей,
Белеет мой парус такой одинокий
На фоне стальных кораблей.

И согласитесь, какая прелесть,
Мгновенно в яблочко попасть, почти не целясь,
Орлиный взор, напор, изящный поворот,
И прямо в руки запретный плод.

О, наслажденье скользить по краю,
Замрите, ангелы, смотрите, я играю,
Моих грехов разбор оставьте до поры,
Вы оцените красоту игры.

Пусть бесится ветер жестокий
В тумане житейских морей,
Белеет мой парус такой одинокий
На фоне стальных кораблей.

Я не разбойник и не апостол,
И для меня, конечно, тоже всё не просто,
И очень может быть, что от забот моих
Я поседею раньше остальных.

Но я не плачу и не рыдаю,
Хотя не знаю, где найду, где потеряю,
И очень может быть, что на свою беду
Я потеряю больше, чем найду.

Пусть бесится ветер жестокий
В тумане житейских морей,
Белеет мой парус такой одинокий
На фоне стальных кораблей.
Белеет мой парус такой одинокий
На фоне стальных кораблей.
 
Губы окаянные
 
Губы окаянныя,
Думы потаённыя,
Бестолковая любовь –
Головка забубённая.

Всё вы, губы, помнитя,
Всё вы, думы, знаетя,
До чего ж вы да моё сердце
Этим огорчаетя.

Позову я голубя,
Позову я сизого,
Пошлю дролечке письмо,
И мы начнём всё сызнова.

Губы окаянныя,
Думы потаённыя,
Бестолковая любовь –
Головка забубённая.
 



 
реклама  |  редакция |  пресс-релизы